Что бывает, если кататься автостопом вместо учёбы

На платформе почти никого не было, и с электронным табло расписания поездов приходилось разбираться самостоятельно. Я решила посоветоваться с молчаливой дамой, сидящей на скамейке неподалёку. В этот момент на платформе появился персонаж, которого принято лицезреть летом на автобусной станции в Клину, но никак не в Париже. Растянутая серая футболка, шорты до колена, раскрасневшееся лицо, по два набитых до отказа полиэтиленовых пакета в каждой руке.

Он с шумным вздохом приземлился на соседней скамейке и стал оглядываться. Дама как раз рассказывала мне, что поезда ходят регулярно, но каждый по своему маршруту, так что лучше сесть на следующий, который идёт со всеми остановками. Мужчина, обернулся, подскочил и с красноречивым акцентом, который ни с чем не перепутаешь, начал доказывать мне и моей советчице, что лучше сесть на этот поезд, доехать до конечной и вернуться на одну остановку назад. Завязался спор: дама возражала, что знает лучше, а мужчина, краснея всё больше, орал: «Мадам, я математик, наверное, я получше вас знаю, как быстрее!»

Отчитав даму, он повернулся ко мне: «вуз эт дэ кель пэи?». Я ответила, что из России, и его лицо преобразилось. «О, так вы хорошо говорите по-русски?» — спросил он, и у меня потеплело на сердце.

За несколько месяцев до этого я приехала учиться в Германию, в её самый древний город, построенный ещё Юлием Цезарем — в Трир. Он стоит на живописной реке Мозель, среди виноградников, и пахнет акациями. Кроме того, географически он находится в самом центре Европы, что облегчает передвижение, особенно заядлым автостопщикам.

Я путешествовала по Германии, Франции, Португалии, Голландии, Люксембургу и возвращалась в старый монастырь на берегу Мозеля, в котором размещалось студенческое общежитие, на несколько дней, чтобы выспаться и постирать одежду. Возвращалась я уже в темноте, пешком — потому что дальнобойщики не могли заехать в исторический центр — и возле кованых ворот монастыря меня встречали распятые Христос с разбойниками Дисмасом и Гестасом. А через несколько дней снова выходила на Битбургер Штрассе.

photo3307508_402546196

На дороге никто не застрахован от бед и ошибок

Вот и со мной время от времени происходили досадные происшествия, которые, тем не менее, неизменно заканчивались добром. В тот раз, отправившись в Париж, я оказалась на 50 км южнее дороги, которая ведёт в столицу. Водитель увлёкся разговором и забыл высадить меня перед поворотом. Бывает. Он высадил меня на парковке, и я принялась за самый нелюбимый мной метод автостопа: стала расспрашивать автомобилистов, куда они едут и не могли бы меня взять. И тут я поняла, что далеко не все готовы помочь в беде заблудившейся девчонке. Кто-то, например, хочет «просто съездить на рыбалку с сыном». Бывает. А кто-то вообще «не очень любит подвозить незнакомцев». Тоже бывает.

Я была близка к истерике и потому рискнула разбудить пару, дремавшую с открытым окном на переднем сидении фургончика. Женщина открыла глаза, и я начала вкрадчиво рассказывать свою историю на французском, но тут она тряхнула головой, еле слышно выдохнула «чего…» и уставилась на меня. Я поняла, что пора затараторить всё то же самое по-русски, но слова, последний раз произнесённые месяц назад, выходили медленно и со скрежетом. Было похоже, что я с трудом подбираю слова на русском, и женщина перебила: с вами что-то случилось? Да, случилось, уже четыре часа дня, а я далека от Парижа так же, как и от дома. Меня тут же посадили рядом и подбросили на заправку, где можно было поймать машину в обратном направлении.

Я поблагодарила их от всего сердца и осталась на полупустой заправке. Вечерело. Растеряв всю гордость, я снова решила напрашиваться к водителям — выбора не было. Великан с рыжей бородой за рулём почтового фургона выслушал мою страстную речь на французском, нахмурился и признался, что по-французски говорит плохо. «Vous parlez quelle langue?» — «Russe…»

photo3307508_402546176

 

Выяснилось, что Хасан был одним из первых чеченцев, кто бежал во Францию во время Первой чеченской войны, а за ним — ещё десятка два его друзей и родных. Он работает курьером во французской почтовой компании, женат на иммигрантке из Туниса и один из немногих в местной чеченской диаспоре, кто говорит по-французски. Здесь он уже отсидел шесть лет за драку с жандармом — тот, правда, был в штатском, но приговор это не смягчило. Хасан рассуждал о жизни в Европе, о русских в Чечне, об уважении и справедливости, и я понимала, как же я скучаю по России — по родному языку, по родным мыслям, таким насквозь русским. Мне не хватало этой глубины и одновременно простоты, с которой русские люди размышляют об устройстве мира. Хасан направлялся в Париж, но по пути ему нужно было заехать на сортировочный пункт в районе Метца, сдать-забрать посылки. Там я и познакомилась с Русланом, молодым парнем, который не понимал по-французски ровно ничего, огрызался на местных грузчиков и мечтал вернуться обратно в Краснодар, где «настоящая жизнь». Когда мы подъехали к гигантскому зданию сортировочного пункта, смотревшегося пустой коробкой что снаружи, что внутри, я стала помогать Хасану выгружать посылки. Он пошёл отчитываться за недостачу (недостача лежала у него под сидением) и вернулся с Русланом. Тот посмотрел на меня и чуть не прослезился: «Аня…какое имя-то родное… А я думаю — новая бухгалтерша что ли?»

С тех пор добросердечные чеченцы организовали транспортировку бедной русской автостопщицы по всей территории Люксембурга и Эльзаса и Лотарингии. Они даже слышать не хотели, что девчонка одна будет стоять на дороге, оставили мне свои телефоны и приказали звонить, когда соберусь в очередное путешествие. Сказали, если увидят меня снова на дороге, вернут в общежитие в Трир и сдадут на вахту. С тех пор я звонила Руслану, который вёз меня в Нанси, там в почтовом отделении я каталась на конвейере в ожидании его друга, который забирал меня и вёз в Реймс, оттуда со следующего конвейера я попадала прямиком в Париж. Практически каждый раз на дороге мы останавливались, водитель выскакивал из машины, я слышала, как открывается дверца фургона и что-то тяжёлое падало в траву на обочине. «Так и живём», — был ответ на мой немой вопрос, — «Всё равно за потери и недостачи платит страховая компания». Джинсы, солнечные очки, телефоны — ни один из грузов не доезжал до склада в целости и сохранности. В крайнем случае, приходилось довольствоваться соляркой.

Мы с Русланом частенько проезжали лагерь для беженцев неподалёку от Люксембурга, в котором ему пришлось провести три года, прежде чем он получил разрешение на работу. За шесть лет, что он провёл в Европе его ни на секунду не покидает тоска по России, его настоящей родине. Он предлагал мне принять ислам и выйти за него замуж, но я отказывалась. Он говорил, это потому что я слишком много путешествовала и набралась ума — другая бы согласилась не раздумывая. Я же не раздумывая принимала приглашения на шашлыки по выходным. Моя сестра ржала в голос и писала, что надо иметь талант, чтобы уехать учиться в Германию, а в итоге оказаться на шашлыках с чеченцами. И действительно, немецкие семьи с пластиковыми контейнерами для пикника намного органичнее смотрелись на берегу люксембургского озера.

photo3307508_402544861 (1)

«О, так вы хорошо говорите по-русски?»

Даже этот вопрос звучал, как экзаменационный, и я постаралась не ударить в грязь лицом: «Да».

Выяснилось, что Василий Фёдорович окончил Ленинградский политехнический, а потом и Московский университеты и сейчас преподаёт математику в Сорбонне. Он тоже ехал в аэропорт встречать друзей, и мы сели в один поезд. По-русски он изъяснялся крайне интеллигентно и зайдя в вагон, грозно произнёс: «Давайте мы с вами хорошо сядем!». Я решила, что это означает устроиться поудобнее в пустующем уголке вагона, но он вдруг приземлился рядом с шумной компанией парижан. Молодые люди притихли, и он громко заявил: «Чтоб они слышали, как мы с вами тут по-русски разговариваем!».

Этот хмурый, резкий человек со взлохмаченными волосами никак не вызывал у меня ассоциаций с профессурой Сорбонны. Узнав, что и я на следующий год собралась поступать в Парижский университет, он строго заявил: «С вашим уровнем французского, вам необходимо сто часов занятий. Ровно сто. И вас примут». Он тут же полез в один из пакетов, достал последние выпуски Le Parisien и Le Monde, протянул мне («Это читать и учить наизусть»), а затем вручил мне небольшую книгу с лучшими цитатами XX века. «Это бесценная книга, она поможет вам сдать экзамен. Я вам её даю, а чтобы она принесла вам удачу, вы мне дайте пять евро». Я вытаращилась на собеседника, он удивился: «У вас что, нет пяти евро?». Я указала на картонку, торчащую из моего рюкзака, стала рассказывать, что приехала в Париж автостопом, жила у друзей и вообще, пять евро, может и есть, но не больше. Василий Фёдорович округлил глаза: «Вам дать двести евро?» и начал шарить по карманам. «Нет вы что, не нужно!» — «Тогда возьмите конфеты! Берите, берите! И чай. Вы пьёте чай? Ну нет, так выбросите. Давайте, все конфеты забирайте!»

Я начала хохотать, мотнула головой, а когда снова посмотрела на Василия Фёдоровича, он протягивал мне сосиску. Французы на соседних сидениях безмолвно таращились на нас. Я отвергла и сосиску, тогда мне был предложен «Детский крем». Я уже плакала от смеха: «Да зачем мне детский крем?» Василий Фёдорович всё ещё выглядел потрясённым новостью, что я езжу по стране с пятью евро в кармане: «Как зачем? Руки мазать…» — «Спасибо, не надо» — «Тогда вот, шкатулку, маме подарите…»

Мне пришлось взять конфеты и шкатулку с изображением Эйфелевой башни, профессор растеряно оглядывал пакеты в поисках чего-нибудь ещё. Он достал огромный кубок, завёрнутый в газеты, и протянул его мне: «А это… хотите?». Обессилев от смеха, я спросил, зачем. А он, словно не понимая вопроса, ответил: «Из него пьют… водку пьют. Возьмёте?»

[the_ad id=»47382″]

Всю ночь я ехала в почтовом фургоне с Хасаном, прижимая к сердцу бумажку с номером телефона Василия Фёдоровича. Наутро, подойдя к монастырю, я кивнула распятой троице — Ииусу, Благоразумному и Безумному разбойникам — и в очередной раз подумала, что от родины никуда не убежишь.

photo3307508_402544917 (1)